Год, прожитый в миноре

61-я Международная художественная выставка — Венецианская биеннале 2026 — открылась 9 мая и работает до 22 ноября: в Джардини, в Арсенале и по всему городу. Её название, In Minor Keys, «В минорных тональностях», выбрала Койо Куо — камерунка по рождению (Дуала, 1967), работавшая между Дакаром, Кейптауном и Базелем: основательница дакарского арт-центра RAW Material Company и глава Zeitz MOCAA в Кейптауне. Куо стала первой африканкой, возглавившей биеннале, — и ушла из жизни в мае 2025-го, за год до открытия, успев определить концепцию, отобрать художников и работы и собрать команду, которая довела выставку до конца. Биеннале решила не переосмысливать её замысел, а осуществить — и в этом жесте есть та сдержанная верность, что пронизывает всё издание.

Минор — не только про печаль. В музыке минорные тональности звучат странностью, меланхолией, тоской, но в них живут и утешение, и надежда, и просветление. Куо предложила отвернуться от зрелища и срочности, от биеннальной привычки перекрикивать друг друга, — к тому, что тише: к слушанию, памяти, ритуалу, к «низким частотам», на которых искусство чинит и связывает. Это выставка, которую нельзя пробежать. Она требует медленного шага.

У этой идеи оказалось трагическое эхо. Смертью куратора дело не ограничилось: посмертными стали и багамский павильон, посвящённый ушедшему в 2025-м Джону Биделу, и немецкий проект Хенрике Науманн, скончавшейся в феврале — уже закончив работу над инсталляцией. Золотого льва за вклад в искусство в этом году решили не вручать. Биеннале, задуманная как размышление о покое и уходе, невольно стала их проживанием.

Сердце выставки: порог как портал

Основную выставку — более ста участников в обновлённом Центральном павильоне Джардини и вдоль Арсенала — держит не тема-лозунг, а интонация. Сценографию Куо доверила южноафриканскому бюро Wolff Architects; они отталкивались от двух книг — «Ста лет одиночества» Маркеса и «Возлюбленной» Тони Моррисон — и выстроили пространство вокруг образа порога: перехода как способа увидеть и пережить иначе. Границы между разделами отмечены индиговыми полотнищами от стропил до пола, а по залам развешаны цитаты поэтов и писателей — от Тони Моррисон до Бена Окри: выставку ведут слова, а не этикетки.

Уже на входе задаёт тон Отобонг Нканга, «одевшая» четыре модернистские колонны Центрального павильона. Внутри — редкая для этого издания сольная комната Вангечи Муту с «MothersMound», холмом в форме беременного тела; её же бронзовая «SimbiSiren», полурусалка-полусфинкс, лежит у воды в Арсенале. Здесь и фигуры Ника Кейва, воплощающие заявленные Куо «радость, утешение, надежду и просветление», и бисерные костюмы Биг-Чифа Демонда Мелансона, отсылающие к традиции чёрных «индейцев» карнавала Нового Орлеана. Звук в этом году — полноправный материал: в наушниках звучат работы Полин Оливерос и Лори Андерсон, и выставка буквально просит слушать, а не только смотреть.

Отдельная, тихая кульминация — воссозданная студия Иссы Самба, сенегальского художника и наставника Куо, чей дакарский коллектив был прообразом её RAW: присутствие учителя посреди выставки ученицы читается как посвящение.

Критика приняла центральную часть неоднозначно: многие отметили, что Центральный павильон выстроен рыхловато, тогда как более просторный Арсенал этой интонации идёт больше. Но начинать всё равно стоит отсюда — логика издания считывается именно в основной выставке, а уже потом в национальных павильонах, которые в этом году особенно чутко откликаются на камертон Куо.

Год без Льва

Ещё одно обстоятельство стоит знать заранее. Издание открылось в напряжённой атмосфере: международное жюри сложило полномочия, и Золотые львы за лучший павильон и лучшего участника в этом году не были присуждены в привычном порядке. Организаторы предложили взамен зрительское голосование, от участия в котором отказалась значительная часть художников и павильонов. Практический вывод для гостя простой: в этом году нет наградного указателя, который повёл бы вас к «лучшему». Компасом служат критический консенсус — и собственное внимание. Ниже — и то, и другое.

Рука и нить: память, зашитая в материал

Самая внятная линия этого издания — возвращение «малых», рукотворных, столетиями числившихся по разряду ремесла медиа. И почти всюду в нити и глине зашита память об утрате.

Марокко впервые вышло в Арсенал — и сразу среди сильнейших павильонов. Амина Агезнай в инсталляции Asǝṭṭa (на амазигском — «ритуальное ткачество») собрала труд ста шестидесяти шести ремесленников со всей страны. Тканые полотнища оборачивают зал и свисают с потолка; земляная палитра и геометрия Марокко перемигиваются с Венецией — блёстки как рябь на воде, муранское стекло как память о торговых путях, очертания, напоминающие карту города. Ткачество здесь не украшение, а общее пространство, где сходятся истории и руки. Для уставших постелили ложе из белоснежной шерсти.

Саудовская Аравия: Дана Авартани превращает павильон в воображаемый археологический раскоп. «Пусть не высохнут твои слёзы, оплакивающий камни» — поле хрупкой глиняной мозаики, что медленно трескается под тяжестью шагов и времени. Узоры воспроизводят полы разрушенных хаммамов и мечетей Сирии, Ливана, Палестины. Двадцать девять тысяч глиняных кирпичей, тридцать тысяч часов работы, тридцать два мастера. Художница чуть приподняла настил — чтобы вы шли рядом с руинами, а не возвышались над ними.

Индия вернулась в Венецию впервые за семь лет с выставкой «Географии расстояния: вспоминая дом». Её сердце — работа Сумакши Сингх: в натуральную величину воссозданный из вышитой нити родной дом художницы в Дели, ныне снесённый; вы проходите сквозь стены, проёмы, лестницы и отдельные кирпичи, обмеренные её рукой перед сносом. Рядом — бамбуковые леса Асима Вакифа, собранные прямо на месте; павильон источает собственный запах — сладковатого бамбука, глины, пыли, — запах чьего-то дома.

Ещё тише, но не менее сильно звучит Тимор-Лешти (впервые — в Арсенале): в центре пятичастное тканое полотно Вероники Перейры Майи Tais Don, на котором вписаны имена 271 человека, убитого во время резни 1991 года в годы индонезийской оккупации. Ткань как хроника, как способ передать голос сквозь века колонизации.

Дом и порог: идеология, осевшая в вещах

Тема дома — сквозная в этом году, и нигде она не разворачивается так плотно, как в немецком павильоне. «Ruin» продолжает давнюю традицию работы с самой архитектурой павильона нацистской эпохи — вспомним, как Ханс Хааке в 1993-м вскрыл его мраморный пол. Сунг Тьеу затянула фасад в мозаику один к одному — точную копию восточноберлинского общежития для вьетнамских рабочих ГДР, где она выросла и которое теперь сносят; язык социалистического жилья лёг на фашистскую архитектуру через венецианскую технику мозаики, набранную из трёх с лишним миллионов смальт. Внутри — «Домашний фронт» Хенрике Науманн: восточногерманский интерьер, доведённый до идеологического перегруза, где мебель и замки уплощаются до почти иероглифических рельефов. Науманн не стало в феврале — и павильон читается ещё и как её эпитафия. Мысль проста и неотступна: история оседает в обыденных вещах задолго до того, как политические перемены объявят завершёнными.

Багамы (в Дорсодуро, San Trovaso) — особенно трогательный павильон, собранный в основном на средства местного художественного сообщества в честь Джона Бидла, ушедшего в 2025-м. Его образы — передвижные дома, вёсла — и материалы карнавала Джанкану (картон, обломки костюмов, парусина) складываются в коллективный акт памяти: не мемориал, а «сделанное тысячами рук».

Тело: между катастрофой и заботой

Три павильона отдали пространство живому телу — и работают они непрерывно, так что застанете их в любой день.

Австрия — самый обсуждаемый и самый жёсткий. Флорентина Хольцингер в SEAWORLD VENICE превращает павильон в замкнутую систему, питаемую отходами самих зрителей: две кабинки во дворе кормят фильтрацию, соединённую с аквариумом, где живёт исполнительница в одной маске для дайвинга; в машинном отделении служители вычерпывают вёдрами бурую воду — «затопляет». Флюгер медленно вращается предвестником наводнения, по залу кружит гидроцикл. Проект открылся на лагуне: сама Хольцингер висела языком поднятого краном колокола, бьющегося о собственные стенки; теперь этот колокол стоит у павильона, и каждый час на протяжении семи месяцев его раскачивает подвешенное тело. Венеция веками эстетизировала собственную хрупкость — Хольцингер сажает зрителя внутрь инфраструктуры катастрофы.

Бельгия впервые сделала ставку на перформанс: «IT NEVER SSST» Мит Варлоп — нечто среднее между раздевалкой, ареной и стройкой, где исполнители в чёрных майках движутся сквозь волны звука, пота и разрушения. Гипсовые плитки с обрывками слов на разных языках («привет», «салам», «стоп») переходят из рук в руки — то речь, то ритм; ближе к детским играм и обряду, чем к соревнованию. Про выносливость и повтор, не про победу.

Япония: у Эи Аракавы-Наша можно временно «усыновить» — кукольного младенца весом с четырёхмесячного, в крошечных очках. Двести восемь таких младенцев ждут на столах и в зелени; вы носите их по павильону, в конце меняете подгузник и по QR-коду получаете короткое стихотворение. Странная затея оборачивается неожиданно уязвимым размышлением о заботе — о том, как вы держите на руках чужую жизнь на глазах у всех.

Звук как молитва — и пейзаж как наваждение

Если у этого издания есть тихая кульминация, то это павильон Ватикана — и он же дальше всех от протоптанных троп. У Святого Престола нет здания в Джардини: его участие, как всегда, размещено в городе — в этом году сразу на двух адресах. Первая часть, «Ухо — это глаз души» кураторов Ханса Ульриха Обриста и Бена Викерса, разбита в скрытом монастырском саду босых кармелитов (Giardino Mistico dei Carmelitani Scalzi) в Каннареджо, у вокзала. Вы надеваете наушники и идёте сквозь зелень, а в уши льётся музыка: новые сочинения Брайана Ино, Патти Смит, Мередит Монк, FKA twigs и других, сведённые в единый путь. В центре — Хильдегарда Бингенская, аббатиса XII века и композитор, для которой пение было истинной молитвой, союзом неба и земли. Вторая часть — в комплексе Санта-Мария-Аузилиатриче в Кастелло, где сад-прелюдия сменяется тихим «скрипторием»-архивом с финальной работой Александра Клюге: циклом из двенадцати «станций», посвящённых Хильдегарде. Искусство здесь не рассматривают — его впитывают. Чище всего «минорная тональность» Куо звучит именно тут.

Рядом по регистру — Аргентина: Матиас Дувиль в «Monitor Yin Yang» застилает пол Арсенала снежно-белой солью с угольными рисунками, а звук, собранный из венецианских данных о среде, мягко сбивает с толку. Пейзаж, в который можно войти, но по которому просят двигаться осторожно.

Стоит заглянуть и в итальянский павильон — «Con te, con tutto» Кьяры Камони (куратор Чечилия Канциани): тотемические, оборачивающиеся фигуры из глины, вырастающие из женского коллективного воображения. А павильон Северных стран — «How Many Angels Can Dance on the Head of a Pin?» — Тори Вронес, Клара Кристалова и Бенджамин Орлов под кураторством Анны Мустонен превращают знаменитую архитектуру Сверре Фена в сновидческую среду, где фольклор, звук и скульптура сгущаются и перетекают друг в друга: тела возникают и растворяются, ничто не застывает. Пожалуй, самый поэтичный павильон года — и точно попадающий в минорную тональность Куо.

За стенами Джардини и Арсенала

Биеннале не заканчивается на национальных павильонах: город на полгода превращается в единую выставку. Крупные институции — Punta della Dogana и Palazzo Grassi (собрание Пино), Галерея Академии, Ка'Пезаро — задают тон наравне с Джардини, а по палаццо и фондам рассыпаны десятки коллатеральных проектов. Из них выделяется персональная выставка Майкла Армитиджа в Palazzo Grassi — среди сильнейших в городе в этом сезоне. Заложите на них отдельные полдня: часто именно здесь, вне очередей и толчеи, биеннале звучит чище всего.

Что и в каком порядке успеть до 22 ноября

До закрытия — считанные недели, и осень в Венеции играет вам на руку: вернисажная толчея давно схлынула, свет стал золотым и низким, а издание, зовущее замедлиться, именно сейчас читается лучше всего. Держите в уме и оборотную сторону — это сезон высокой воды; закладывайте запас по времени и обувь по погоде.

Практичнее всего идти кластерами.

Джардини — полдня. Центральный павильон, чтобы поймать интонацию. Затем Австрия (Хольцингер), Германия («Ruin»), Северные страны, Япония, Бельгия. Перформативные павильоны работают постоянно — специально подгадывать час не нужно.

Арсенал — полдня. Центральный маршрут, а по пути Саудовская Аравия (Авартани), Марокко (Агезнай), Индия (дом из нити), Аргентина (соль и уголь), Тимор-Лешти. Это, пожалуй, самая сильная в этом году концентрация ремесла и памяти.

В городе — не пропустить. Павильон Ватикана — сад в Каннареджо и вторая площадка в Кастелло (Санта-Мария-Аузилиатриче), обе не в Джардини, — и Багамы в Дорсодуро: все стоят отдельной прогулки. Плюс большие институции — Palazzo Grassi, Академия, Ка'Пезаро — и коллатеральные показы по палаццо.

Если у вас один день — Центральный павильон, Австрия и Германия в Джардини, затем Саудовская Аравия, Марокко и Индия в Арсенале, и, если останется свет, сад Ватикана по дороге. Этого достаточно, чтобы услышать издание целиком.

Как пройти биеннале, не потеряв её

Биеннале вознаграждает того, кто идёт медленно, знает, где смотреть, и перед кем открываются нужные двери. Три площадки, десятки павильонов и весь город между ними складываются в единый маршрут только при верной последовательности — и при доступе, которого нет в общей очереди.

Мы выстраиваем частный сценарий биеннале под ваш ритм и ваши даты: историк искусства, который ведёт по Джардини, Арсеналу и городу; приоритетный вход; закрытые показы и площадки за пределами общего маршрута. Чтобы Венеция звучала для вас — в нужной тональности.